Когда два городских студента подошли к избушке Панаса — тот, не выпуская изо рта любимую трубочку, кидал просо курам, иногда подкидывая немножко крутящейся неподалёку стайке воробьёв.
— Оооо, какие люди пожаловали, да без охраны! — с широкой улыбкой поприветствовал студентов дед, отряхнув ладони и протягивая им широкую, как лопата, руку. — Какими судьбами в наших палестинах?
— Да вот, сессию сдали, приехали родных повидать. — ответил тот, что поменьше ростом, потемней усом да повеселей лицом.
Тот, что ростом побольше, причёской посветлей, а лицом посмурней — просто буркнул что-то себе под нос.
— Э-хе-хе, — озабоченно покряхтел Панас, глядя на него, — видать, сессия-то не особо задалась?
— Да нет, дедушка, — пояснил брюнет, — всё мы сдали без проблем. Это его изучение философии зацепило за живое. Уж который месяц места себе не находит. Не спит толком, всё что-то думает, думает…
Блондин ничего не добавил, задумчиво уставившись вдаль. Да только явно ничего он там не рассматривал, потому что даль та была перекрыта бревенчатой стеной дедовской избушки.
— Ох-хо-хо, — сочувственно вздохнул Панас, — Тут явно дело серьёзное. Хвилосохвия она такая: ежели человека серьёзно зацепит — то и до беды недалеко.
Помолчав немного да задумчиво попыхтев трубкой, он, как будто решив для себя что-то важное, решительно сказал:
— Вот что, молодёжь. У вас каникулы, времени полно, всё равно отдыхаете. Так что пойдёмте-ка чайком побалуемся.
Брюнет, улыбнувшись деду, кивнул — а блондин просто пожал плечами: ешьте меня, мол, мухи с комарами. Чайком так чайком.
Повернувшись к дороге, дед неожиданно зычным басом гаркнул:
— Ээээй, ребятишки! Айда пить чай с баранками!
И не успели ещё взрослые зайди в избу, как на двор слетелась стайка неугомонной детворы.
Сели. Выпили чаю вприкуску. Закусили баранками. Когда детвора, наконец, замолкла в ожидании очередной байки — дедушка, хитро глядя на студентов из-под седых бровей, начал.
— Жил-был как-то один человек. Хороший человек, годный. Работы не боялся, за дело брался справно да весело, и людЯм завсегда помогал, по возможности. И делом помогал, и словом. Как видит, что у кого-то руки опускаются — всегда найдёт, как подбодрить. И шуткой, и серьёзным разговором, и советом дельным.
Так что слыл он среди людей добряком и оптимистом. Да и умом, надо сказать, природа его не обделила.
И жил также неподалёку один барин. Очень любил тот барин, чтобы его считали за умного да образованного человека. А посему считал для себя необходимым читать разного рода книжки.
И всё бы ничего — ну, подумаешь, читает человек книжки. Дело-то полезное. Но он-то начал читать не просто книжки — а книжки по хвилосохвии.
При этих словах лицо Панаса расплылось в широченной улыбке, а взгляд сделался ещё более хитрым.
— Да-да. Вот с неё-то и пошли у барина проблемы.
Поначалу-то всё было в порядке: барин читать читал, но понимать ничего не понимал. Сидит, бывало, за столом — одной ручкой коньячок наливает, а другой за голову держится: «что за императив Канта такой… ведь читал же где-то на прошлой неделе… убей, не помню!»
Бах рюмашку — и дальше читает. Проходило, в общем, изучение безо всякого вреда для психики.
Однако же прошло время — и начал барин понемногу что-то понимать. А начав понимать — естественно, разочаровался во всём, впал в депрессию, укрепился и пророс на печальной укушетке, и даже перешёл вместо коньяка по вечерам на водку перед обедом.
Оказался, словом, в тяжёлой жизненной ситуации.
И вот, прослышав о нашем оптимисте, позвал его барин к себе. А для чего — не сказал.
Заходит парень, шапку ломает, с ноги на ногу переминается — мало ли, чего барину в голову-то взбредёт. А барин лежит на своей печальной укушетке, на мягких персидских подушечках, да багородную голову белой ручкой подпирает.
— Скажи, — говорит, — мил человек, отчего ты такой весёлый. Аль книжек умных не читал, философии не изучал?
— Как же не изучать, — отвечает весельчак, — доводилось, почитывал.
— Видать, — прищуривается барин, — не понял ты ни черта?
— Отчего ж, — пожимает плечами балагур, — не понять. Вполне так понял. Идеализьм там, материализьм, вот это вот всё.
— Так почему тогда, — удивлённо поднимает брови барин, — ты всё равно такой весёлый? Разве же не увидел ты, что какую философскую систему ни возьми — берётся она из ниоткуда и ведёт в никуда? Разве не погрузился ты, увидевши это, в тоску тоскливую да раздумья печальныя? Разве же не пришло к тебе понимание бессмысленности бытия, равно как и бессмысленности познания?
— Ну, как вам сказать, высокблагородие, — чешет в затылке парень, — ко мне другое понимание пришло.
— Какое, — аж приподнимается на подушках барин, — такое понимание? Рассказывай немедленно!
— Да простое, — машет рукой парень. — Что ежели, значить, работаешь на благо, да пользу приносишь — то и жизнь твоя преисполнена.
— И всего-то? — недоумённо вскидывается барин, переходя на своей укушетке в положение сидя. — Да разве же не понял ты, что материальное — ничто, что всё обернётся прахом и не принесёт тебе радости?
— Оно, конечно, так, — потупившись, говорит парень, поглядывая исподлобья на богатое убранство комнаты, — особливо когда в материальном недостатка нет. Да ведь жизнь-то человеческая — не только лишь о себе одном. Есть и другие люди со своими бедами. И беды эти — не всегда из-за недостатка материального. Ширше, стало быть, глядеть-то надо, вашблагородие.
— Так ты, стало быть, об общественном благе печёшься, — вскочив, барин стал ходить из богатого угла в ещё более богатый угол. — Но разве не известно тебе, что люди суть неблагодарные твари? Что человек человеку — волк, и всяк кусает руку дающего?
— Тут вам виднее, конечно, — смущённо улыбаясь, отвечает парень. — Когда тебе помощь не особо нужна, то и цена ей невелика. Но в жизни-то всякое бывает. Иному человеку и малая помощь может так к случаю прийтись — то будет он так рад, да так за неё благодарен, что и описать словами трудно. А когда делаешь доброе дело — то и у самого душа радуется.
Дед Панас, умолкнув, снова затянулся трубочкой.
— Так-то, детки, — сказал он. — хвилосохвия хвилосохвии рознь. А иную хвилосохвию и вообще к жизни-то прикладывать нельзя. Ничего дельного не выйдет.
Детишки, снова загомонив, побежали на улицу, прихватив с собой кто баранку, кто калачик, а кто — и просто ничего, кроме уюта и тепла дедушкиной избушки.